ГлавнаяКлады БелоруссииКакие деньги зарыты в земле Беларуси — 3
Со смертью Сигизмунда II Августа в 1572 г. пресеклась династия Ягеллонов. В Речи Посполитой наступило междуцарствие, ознаменовавшееся яростной грызней разномастных феодальных клик, каждая из которых стремилась посадить на пустующий престол своего ставленника. Французский принц Генрих Валуа, избранный королем в феврале 1574 г., менее чем через четыре месяца, напуганный анархическим разгулом своих новых подданых, панически бежал на родину.

 

В 1576 г. короной Речи Посполитой прочно завладел трансильванский воевода Стефан Баторий, впервые сумевший провести в жизнь унификацию литовского и польского монетного производства. «Ординация» 1578 г., объявившая о введении новых весовых и качественных данных монет, была подтверждена в несколько измененном виде в 1580 г., а затем (уже после смерти Стефана) — и н I <>01 г. Эти документы легли в основу денежных эмиссий по меньшей мере до конца первой четверти XVII в. и оказали ощутимое влияние на чеканку Речи I Ьн\'нолитой на протяжении всего XVII в.

В 1579 г. возобновил деятельность монетный двор в Нмлмю, проработавший по конец правления (1586 г.) Сн-фана Батория. Здесь выпускались денарии, солиды, I роши, шестигрошовики, талеры и дукаты.

11осле длительного перерыва вновь начали функционировать центры монетного производства в Польше — Олькуш (1578—1586 гг.), Познань (1584—1586 гг.) и Мпльборг (1584—1585 гг.). Они чеканили те же (за исключением денария), что и Вильно, номиналы, а также полуталер и четверть дуката.

11родолжались монетные эмиссии в вольном городе Гданьске. С 1581 г. в состав Речи Посполитой вошла Рига, монетный двор которой переключился на выпуск выдержанных в польско-литовской стопе денариев, солидов, |рошей, тройных грошей и дукатов. При Сигизмунде III (1587—1632 гг.) особенно массовый характер приобрела биллоновая эмиссия, но в то же время резко возрос объем серебряной и золотой монетной продукции.

В Великом княжестве Литовском, как и прежде, дей-(чнует один монетный двор — Вильно (1587—1632 гг.), выпускающий двойные денарии, солиды, гроши, полутора-I рошовики, тройные гроши и дукаты.

В Короне насчитывалось уже семь основных монетных центров — Олькуш и Познань (с 1587 г.), Всхов (с 1588 г.), Мальборг (с 1591 г.), Быдгощ (с 1594 г.), Люблин (с 1595 г.) и Краков (с 1600 г.). Здесь бьются денарии, тернарии, солиды, гроши, полуторагрошовики, <рейцеры, трехгрошовики, шестигрошовики, орты, полуталеры, талеры и дукаты. Решением Варшавского сейма 1601 г. все эти дворы, за исключением Краковского, были закрыты. Однако Быдгощский, возобновив свою работу в 1608 г., продолжал ее по 1632 г. Чеканку вели также Гданьск и Рига (с 1588 г.), Торунь (с 1630 г.).

Варшавский сейм 1598 г. попытался покончить с практикой частной чеканки монет. «Постановляет сейм нынешний — гласил один из пунктов его конституции,— чтобы все монетные дворы, которые люди приватные по разным городам и местечкам к своей выгоде держали, были отныне уничтожены». Однако лишь сеймовое решение 1601 г. смогло в целом запретить денежные эмиссии, выходившие за рамки общегосударственного монетного производства. Тем не менее отдельные дворы все же смогли обойти его. Так, Всхов продолжал начатую еще в 1590 г. чеканку денария, Познань в 1610—1620-х гг.— выпуск денария и тернария. В 1612 г. был открыт частный монетный двор в местечке Лобженица, бивший по 1630 г. денарий и тернарий.

Производство низкопробной монеты было настолько интенсивным, что стало подрывать курс полноценных номиналов. Поэтому сейм 1627 г., собравшийся в Варшаве, принял решение о прекращении ее чеканки, оговорив, однако, право всех выпущенных ранее монет на свободное обращение: «Постановляем, дабы на монетных дворах наших как в Короне, так и в Великом княжестве Литовском ни одна мелкая монета бита не была… Запрет на чеканку монеты не должен вредить прошлой монете, каждый должен давать и боать ее в соответствии с нынешней ее йеной. Те, кто будут выступать, против, лишением головы капаны будут». Подтверждения этого решения, последовавшие в 1629 и 1631 гг., были уже излишними: с 1627 г. монетные дворы, по существу, прекратили работу, выпуская крайне незначительное количество только талерных и золотых номиналов.
Фактическая фиктивность существования центров денежного производства в стране особенно отчетливо про-ннилась при Владиславе IV (1633—1648), когда официально оставшийся незакрытым быдгощский двор, а 1,1кже Гданьск и Торунь чеканили ничтожное число монет дос гоинстцом не ниже полуталера. Литовское же монетное производство этих лет представлено лишь высшим юлотым номиналом — португалом (10 дукатов) 1639 г.

Со вступлением на престол Яна Казимира (1649— 1668 гг.) денежные эмиссии Речи Посполитой расширяются вновь. Ожил Виленский монетный двор: в 1650 г. им был выпущен полуторагрошовик, в 1652 г.— солиды и I ройные гроши, в 1652—1653 гг.— солиды. Из коронных дворов по 1650 г. работал только Краковский, а с 1650 г. Быдгощский, Всховский, Познаньский. Выпуска-пси довольно разнообразный набор денежных единиц: с 1649 г. велось производство талера и дуката, в 1650 г. ипорвые выбит медный солид и начата чеканка единичного, двойного и тройного грошей, шестигрошовика и ирга, в 1652—1653 гг. в значительном количестве выпущены солиды, с 1654 г. чеканились полуторагрошовики.

В 1655 г. шведская армия, оккупировав значительную чисть Речи Посполитой, овладела Краковом. Захватив (десь оборудование монетного двора, шведы по 1658 г. цели эмиссию низкопробной монеты, используя подлинные польские штемпели. Следствием этой акции было усиление обесценения денег Речи Посполитой, дальнейшее ухудшение состояния ее финансов.

Поступления иноземных монет на территорию Речи Посполитой с каждым годом приобретали все более мастный и регулярный характер. Об этом свидетельствуют иг только официальные документы, но и не менее авторитетный источник — нумизматические материалы. В белорусских кладах, начиная с середины 1580-х гг., появляются серебряные венгерские денарии и русские копейки. Обращение этих хорошего качества монет не встречало противодействия властей: сейм 1616 г., требуя изъятия с рынков «злых» зарубежных монет, сделал исключение лишь «для старых грошей чешских (пражских грошей.— В. Р.), шелёнгов (денариев.— В. Р.) венгерских и старых денег (копеек.— В. Р.) московских». Денежные захоронения первой четверти XVII в. (особенно к концу ее) нередко содержат серебряные восьмискиллинговики (восьмишиллинговики) и марки Дании, биллоновые драй-пёлькеры 1 различных областей Германской империи (Вестфалии, Ганновера, Рейнланда, Саксонии, Силезии, Франконии и др.). Однако эти номиналы составляют сравнительно скромный, хотя и очень характерный, процент монетного импорта Белоруссии.

Начиная с середины 1620-х гг. белорусские клады неизменно фиксируют три категории иноземных монет, составивших, наряду с литовскими и польскими, существенную и неотъемлемую часть денежного хозяйства Белоруссии на протяжении всего XVII в. Речь идет о биллоне Прусско-Бранденбургского государства и шведской Прибалтики, а также о полноценной чеканке Западной Европы.

Ввоз прусских (монетный двор Кенигсберг) и бран-денбургских (монетный двор Кёльн) монет осуществлялся главным образом за счет шиллингов и драйпёлькеров 1619—1627 гг. и 1633 г. (с преобладанием драйпёлькеров), бранденбургских серебряных ортов 20-х гг. Шиллинги и орты составляли небольшую часть прусско-бранден-бургского экспорта, о количестве же ввозившихся драйпёлькеров можно судить по тому, что они встречаются даже в кладах начала XVIII в.

1 Драйпёлькер (нем. Оге|рб1кег—«три половины») —монета, послужившая образцом для выпускавшихся с 1614 г. польских полуторагрошовиков.

Вторым, еще более крупным поставщиком монетного биллона на территорию Белоруссии стала находившаяся под властью Швеции Прибалтика. Поступления ее монеп.1 состояли вначале из драйпёлькеров, к которым в 1(132 1633 гг. присоединились шиллинги (как и драй-иглькеры, рижской и эльблёнгской чеканок). Однако, н отличие от прусского, в прибалтийском экспорте драй-шмм.керы отошли на второй план, уступив ведущее место шиллингам. Наплыв этого биллона был настолько чннчителен, что сеймы 1631 и 1633 гг., борясь с обращением низкопробной монеты, обрушились прежде всего мм «злую монету эльбингскую и рижскую» и потребовали ее безотлагательного «загублёнья и вынищенья». Об-рищает на себя внимание очень компактная и довольно объемная группа драйпёлькеров 1633—1635 гг. с обозначением их принадлежности Эльблёнгу и с именем шведского короля Густава Адольфа (погиб в 1632 г.), а также еще большее количество шиллингов 1655 —1666 гг. с обозначением рижского монетного двора и именем королевы Кристины (отреклась от престола и 1654 г.). «Странности» этих монет не ограничиваются совершенно недопустимым, с точки зрения государственной эмиссии, несоответствием дат чеканки и имен монархов. Необычен и характер топографии их находок: в кладах Прибалтики, где, казалось бы, их должно было быть намного больше, чем на других землях, они встре-чнются гораздо реже, чем в Белоруссии и на Украине. Это объясняется тем, что действительным местом их выпуска были отнюдь не Рига и не Эльблёнг, а город Су-\' Чина (ныне_в Румынии). Здесь долго и усердно функцио-\"* пировал подпольный монетный двор, специализировавшийся на фальсификации и сбыте монет, широко обра^ ппмипихся в соседних странах. Резчики штемпелей этого (грычно поставленного производства вовсе не обязаны Оыли знать, когда в далекой Швеции один правитель сменял другого. Следует полагать, что сучавские фальшивомонетчики оказали существенную «помощь» рижскому и эльблёнгскому дворам в эмиссиях шиллингов и дрйймолькеров и с «законными» датами.

Третьей важной категорией иноземных монет, вошедших в денежное хозяйство Белоруссии, были западноевропейская тадерная и, в гораздо меньшей мере, золотая монеты. В кладах 1620—1630-х гг. талеры представлены чеканкой Брауншвейга, Саксонии, различных германских городов, Нидерландов, Швейцарии, Монако и других государств. Начало широкого талерного обращения на белорусских рынках следует, по-видимому, отнести примерно к первой половине 1640-х гг., когда начались заметные поступления патагонов1, полупата-гонов и четвертьдагагонов Испанских (южных) Нидерландов, лёвендаальдеров2 и полулёвендаальдеров, рикс-даальдеров3 и полуриксдаальдеров Голландской республики (северных Нидерландов), занявших ведущее положение среди крупных серебряных монет денежного хозяйства Белоруссии. Дукаты были представлены в это время, как и талеры, преимущественно нидерландской чеканкой.

Максимальный приток в Белоруссию прусского, бран-денбургского, прибалтийского биллона, западноевропейской талерной и золотой монет относится примерно к середине XVII в. Именно к этому времени создается основа того огромного, поистине неисчерпаемого фонда, который оказался в состоянии до конца XVII — начала XVIII в. удовлетворять значительную часть запросов белорусского денежного хозяйства.

1 Патагон — испанское название талера. На его лицевой стороне помещалось изображение двух скрещенных палиц Геракла. В Белоруссии XVII в. эти монеты именовались обычно «крыжовыми» (т. е. «крестовыми»: от слова «крыж»—«крест»).
2 Лёвендаальлео (фламандск, 1ееииепйаа1с1ег—«львиный талер»; имел на оооротной стороне изображение шагающего на задних лапах льва. В белорусских документах XVII в. он фигурирует под именем «левок», «таляр левковьш».
3 Рикслаальдеэ (фламандск. г^\'кзйааЫег) — «королевский талер»; на его лицевой стороне помещалось (поясное или в полный рост) изображение воина с мечом.

Обращение прусско-бранденбургского биллона пополнилось в 1652—1653 гг. значительным количеством прус-I ких шиллингов. Прибалтийский монетный экспорт, доспи ший наибольшего размаха между 1649 и 1653 гг., более чем вдвое сократился к концу 50-х гг. Импорт нидерландских полноценных монет заметно уменьшился между 1650—1659 гг.

Что же, помимо дальнейшего развития рынков Белоруссии в первой половине XVII в., обусловило столь массовый ввоз иноземных монет на ее территорию? Важнейшей причиной этого явилось, безусловно, резкое сокращение денежного производства Речи Посполитой в последнее пятилетие правления Сигизмунда III и еще большее его ослабление при Владиславе IV.

Образование Прусско-Бранденбургского государства (1618 г.) привело к интенсификации его монетной чеканки Так как Пруссия находилась в ленной зависимости от Речи Посполитой, продукция кёнигсбергского и кёльнского монетных дворов имела особенно благоприятные условия для проникновения и на территорию Белоруссии.

Швеция после захвата Ливонии с ее центром в Риге (1621—1625 гг.) и Эльблёнга (1626 г.) стала непосредственным соседом Речи Посполитой. Закономерным следствием весьма активной деятельности рижских1 и эль-Плёнгского монетных дворов явилось «выплескивание» миссы отчеканенного ими биллона на смежные земли, и том числе и в Белоруссию.

С конца 40-х — начала 50-х гг. XVII в. клады Белоруссии начинают фиксировать необычную примесь и виде маленькой (размером в современную копейку) медной монетки с изображением цветка\' самого обыкновенного репейника, окруженного легендой «Т^ЕМО МЕ 1МР1ЖЕ 1АСЕ85ЕТ» («Никто ко мне не прикоснется безнаказанно»). Удивительна не столько «национальность» этой монеты, оказавшейся двойным шотландским пенни 1632—1633 гг., сколько тот факт, что именно она оказалась первой представительницей медного обращения белорусских рынков1. Каким же образом оказалась в Белоруссии эта на первый взгляд совершенно чуждая для нее как по государственной принадлежности, так и по металлу монета? Поиски ответа на этот вопрос позволили прочесть небольшую, но очень любопытную страничку белорусской истории, связанную с пребыванием в Великом княжестве Литовском шотландских иммигрантов.

1 Н Риге периода шведского господства действовали два монет-НМ* днорн: с 1621 г.— городской, выпускавший монету с городским юрАом (два скрещенных ключа под крестом), а с 1644 г. и государственный, осуществлявший чеканку с гербом Ливонии (шагающий гриф).

венного репейника, окруженного легендой «Т^ЕМО МЕ 1МР1ЖЕ 1АСЕ85ЕТ» («Никто ко мне не прикоснется безнаказанно»). Удивительна не столько «национальность» этой монеты, оказавшейся двойным шотландским пенни 1632—1633 гг., сколько тот факт, что именно она оказалась первой представительницей медного обращения белорусских рынков1. Каким же образом оказалась в Белоруссии эта на первый взгляд совершенно чуждая для нее как по государственной принадлежности, так и по металлу монета? Поиски ответа на этот вопрос позволили прочесть небольшую, но очень любопытную страничку белорусской истории, связанную с пребыванием в Великом княжестве Литовском шотландских иммигрантов.

В документах XVI—XVII вв. шотландцы («шкоты», «шоты») выступают одновременно в двух совершенно несхожих обличьях — как мирные мелочные торговцы и как профессиональные воины-наемники. Начиная с 1563 г. сеймовые конституции не забывают упоминать о них как о серьезных конкурентах местному купечеству и облагают их предпринимательскую деятельность особыми поборами. Так, Статут сейма 1563 г. в числе купцов-иноземцев, «от которых города великую шкоду терпят», называет «шкотов» и запрещает тем из них, кто не имеет постоянного места жительства, вести торговлю.

1 Медный коронный солид, отчеканенный в 1650 г., практически не принял участия в денежном обращении на территории Белоруссии.

Значительное число шотландцев-солдат было в армии Речи Посполитой. Сигизмунд III, снарядивший в 1598 г. экспедицию для овладения короной Швеции, включил в ее состав, помимо поляков и венгров, шотландцев. Предок М. Ю. Лермонтова, «шкоцкий немец» Георг Лермонт (Лермант), погибший под Смоленском в конце 1633 или в начале 1634 г. в звании ротмистра московского рейтарского полка, начинал военную службу в Белоруссии. В 1613 г. он оказался в составе польско-литовского гаршпона, осажденного в крепости Белой (ныне районный центр Смоленской области), и вместе с отрядом соотечественников перешел на сторону русского войска. В свя-1И с этим становится понятным упоминание о нем в московской книге иноземцев как о «белском немчине».

Со второй четверти XVII в. число шотландцев, перебиравшихся на постоянное жительство в Речь Посполи-гую, заметно возросло. Это обстоятельство находит объяснение в конкретных событиях англо-шотландской истории. После заключения в 1603 г. унии между Англией и Шотландией начались гонения английского правительства ни пресвитерианскую церковь Шотландии. Приняв особенно широкий размах при Карле I (1625—1649 гг.), они вынуждали многих шотландцев покидать родину. Одним из мест, наиболее привлекательных для изгнанников, стала Речь Посполитая, и, в частности, Великое княжество Литовское, где могущественнейшие магнаты — 1\'адзивиллы исповедовали близкий к пресвитерианству кальвинизм и усердно насаждали его в своих обширных владениях (в Белоруссии кальвинистские храмы имелись н Брестском воеводстве, Лидском уезде, Ошмянском земстве, Новогрудке, Минске, Койданове, Копыле, Слуцке, Шилове, Витебске и других местах).

В реестре купцов Пинска, составленном в 1620-х гг., перечислены четыре шотландца — «Томило Олешкович, пют; Петр Шимкович, шот; Олешко Охремович, шот; Дуцъя Литвинович, шот». В столь славянском звучании л их имен нет ничего удивительного: упоминавшийся выше Георг Лермонт в русских источниках назван Юрием Андреевым.

Очевидно, к 1630-м гг. относится появление шотландских ремесленников и торговцев в Слуцке. Они основали здесь пресвитерианскую общину и, как единодушно утверждают все упоминающие об этом источники, приняло активное участие в городской торговле, вывозя товары й Россию, Польшу, Германию и Голландию.

«Шкоты» выступали преимущественно как бродячие торговцы, настолько примелькавшиеся на землях Речи Посполитой, что одна из эпиграмм XVII в. использует для характеристики городского судьи, дремлющего при исполнении служебных обязанностей, понятие переметной сумы странствующего шотландца, как вещи, превосходно известной современнику:

Отчего вы, ваша милость, пане судья гродский Уши опустили, будто мешок шкоцкий?

В сеймовых постановлениях галантерея, подлежащая при продаже налоговому обложению, выделялась в раздел «Шкоцкие товары». Один из параграфов конституции 1650 г., называя самые разнообразные виды галантерейных изделий (полотенца и рукавицы, веники и ножи, белила и бусы, гребни и нитки, иглы и наперстки, чулки и т. п.), обстоятельно перечисляет места их производства (Гданьск и Германия, Силезия и Голландия, Франция и Венеция), но нет среди них ни одного, происходящего из Шотландии. Тем не менее все они объединены под общим названием — «речи (вещи.— В. Р.) шкоцкие».

Купечество Великого княжества Литовского издавна выступало против конкуренции шотландцев, «носящих в коробках товары по всему краю». О размахе деятельности шотландских коробейников можно судить хотя бы по тому, что она даже послужила поводом к жалобе виленских купцов, направленной 24 апреля 1658 г. царю Алексею Михайловичу.

Разносная продажа товаров предполагает прежде всего платежи в самых мелких монетах. Поэтому, если учесть преимущественно «галантерейный» характер торговой деятельности шотландцев, вполне оправданной представляется мысль о том, что пришедшие вместе с ними медные двухпенсовики выполняли роль разменного средства для биллоновых номиналов.

Обращает на себя внимание одно обстоятельство: белорусские клады содержат двойные пенни лишь одного, Пи того в 1632—1633 гг. типа. Следует полагать, что имело место какое-то единовременное (или весьма ограниченное во времени) значительное поступление шотланд-»кой монетной меди. Очевидно, занесенная одной или несколькими иммигрантскими волнами начала 1630-х гг., она спустя несколько лет явочным порядком «подключилась» к денежному обращению на территории Белоруссии.

В 1640—1650 гг. наблюдаются небольшие монетные поступления из России в виде серебряных копеек, «ефимков с признаком» (западноевропейских талеров, контр-м.фкированных двумя клеймами — «признаками»: круглым — с изображением всадника с копьем, прямоугольным— с датой «1655»), а также медных номиналов от |роша (2 копеек) до полтинника (чеканились в 1654 г.) и медных копеек (чеканились с 1655 г.). Эти медные монеты, пытавшиеся включиться в обращение на землях восточной Белоруссии, где находилась русская армия, сразу же отрицательно были восприняты рынком. Грамота царя Алексея Михайловича, адресованная витебскому воеводе Ф. Ф. Долгорукову в ноябре 1655 г., признала, что «медных ефимков и алтынников (полтинников и трехкопеечников.— В. Р.) и грошевиков в Витебске всяких чинов люди за товары и за харчи и за корм не емлют». В челобитной царю, датированной июлем 1656 г., минские купцы жалуются: «У нас медныя денги и медные талери (полтинники.— В. Р.) в наших городах и н Менску не емлют и в уезде на те медныя денги и медные тарели нам ничего не продают».

Наиболее существенные изменения в содержании белорусского денежного хозяйства рассматриваемого 80-лпни (1580-е— 1650-е гг.) свелись к исчезновению из употребления полугроша, появлению новых номиналов — солиди (шелега, шеляга), полуторагрошовика (полторака, чеха), орта и к гораздо более широкому, чем прежде, распространению реальных грошей, талеров и дукатов.

Несмотря на то что монетная система, введенная Стефаном Баторием, уравняла в качестве и весе монетные единицы Великого княжества Литовского и Короны, исчисления денежных сумм производились, как и раньше, в двух валютах — литовской и польской. Законность (и даже обязательность) таких двойственных расчетов оговаривалась официальными документами. «Лист» Владислава IV, записанный в книгах могилевского магистрата под 1641 г., специально подчеркивал, что торговые пошлины «мают быть браны таким порядком давнего звычая, в котором положона личба на литовские гроши и пенязи».

Более или менее крупные платежи зачастую выражались как в литовском, так и в польском счетных грошах. Например, определение гродненского земского суда по делу о побоях и убытках, нанесенных помещиком Станиславом Толочкой помещику Якобу Ейсмонту (1615 г.), констатирует, что у .пострадавшего была отнята шапка, которая «коштовала полкопы грошей литовских» и «шаб-ля, купленная за пять злотых польских». Суд наложил на Толочку «навезку» (штраф) «за подвакротный бой киевый (двукратное избиение палкой.— В. Р.), за вырван-не волос двадцать коп грошей литовских».

Наряду с копой значение основной расчетной единицы сохраняет и рубль, продолжающий соответствовать 100 литовским грошам. Чтобы убедиться в этом, достаточно проанализировать содержание судебного приговора, вынесенного в 1621 г. гродненским судом земянину Ивану Богатыровичу и его супруге, избившим и ограбившим боярина Адама Батюшкевича: «Навезки (штрафа.—В. Р.) им самому пять коп грошей а жоне его десять коп грошей, за грабеж вола осм коп грошей, за сани осм грошей, за бочку грошей дванадцать, за дежу грошей осм, вины три рубли грошей, усего сумою коп двадцать осм и грошей двадцать осм литовских». Таким образом, 1408 литонских грошей (23 копы+28 литовских грошей) + I 3 рубля = 1708 литовским грошам (28 коп + 28 грошей) Отсюда: 3 рубля = 300 литовским грошам (1708— 1408), а 1 рубль—100.

Следует отметить, что в середине XVII в. копа и рубль начали использоваться не только для счета польских и западноевропейских грошей, но и для других литвских, а также польских и западноевропейских номиналов. Это новшество превосходно демонстрировала челобитная, направленная в 1655 г. царю Алексею Михайловичу могилевским войтом Николаем Кгельдом «с товарищи»: «…мая против 16 числа в ночи, в новом ряду, что от ратуши, воровские люди покрали погреба, шили мирских (магистратских.— В. Р.) денег семсот пмтдесят рублев, да моих тарелей (талеров.— В. Р.) и ленков и ортов и чехов и шелегов и мелкой рухляди им тысячу на тридцать на пять коп…

А тот вор Артюшка Туленин пойман в той татбе (в том рачбое.— В. Р.), винился с пытки, что он тот погреб и дети крал с товарищи своими… и разделили денги на фоо по полчети талери (по три с половиной.— В. Р.), и левки отдали салдату, прозвищо Пешехону, что (чтобы. — В. Р.) он их перепустил через меншой вал, через городовую стену… а тот тать Артюшка отдал мелких денег триста десеть рублев, а моих чехов вернул мне на девяноста на полтора рубли на десять денег…»

Эгот документ интересен не только нарушением сис-Iем 1)1 традиционного счета в копу и рубль исключительно и применении к литовской монете. В нем появляется но-иое для условий Белоруссии обозначение абстрактной денежной суммы: ставшие привычными «пенязи» заменены термином «денги», соответствующим современному ПОНМ1ИЮ «деньги» («…денег семсот пятдесят рублев…,

рн (делили денги на трое по полчети талери……отдал

мелких денег триста десять рублев…»). Кроме того, «денги» представляют здесь и реальные русские номиналы достоинством в половину копейки («…чехов вернул мне на девяноста на полтора рубля и пять денег»). Невольно напрашивается сравнение с использованием понятия «пе-нязь» в польско-литовской денежной и монетной системах («пенязи» — деньги вообще, «пенязь» — реальная монета) .

Еще раньше, чем слово «денги», для обозначения денежной суммы (безотносительно к ее размеру и конкретному монетному содержанию) стало применяться слово «гроши» (с ударением на первом слоге), перешедшее в современные белорусский и украинский языки. К 1637 г. относится судебное определение по делу могилевского мещанина Харка КуЗмича, обвинившего свою соседку Орину Турцовую в нанесении ему «знищенья и шкоды» с помощью колдовства. Пострадавший жаловался, что в связи с его «частнократным з малжонкою (женой.— В. Р.) для торгов на рынок хоженю, помененная Орина, ужитая для дозору маентности и сторожи детей малых в доме его, смела и важилася, чары строечи, подворье зельем якимсь обносити, чары в покормех (в пище.— В. Р.) детям его малым давати, ключи приспособивши, клеть отмыкати, в ней в ночи и в дни бывати» и, в конце концов, похитила «белое платье, речи домовые и гроши готовые».

Литовский грош продолжал иногда именоваться «плоским», для польского же, при сохранении термина «осмак», вошло в употребление и новое обозначение — «грош узкий»: «…од воза двоими конми — грош узкий, у которым осм пенезей, а од штуки воску—грош плоский, у которым десять пенезей» (Грамота Сигизмунда III, определявшая размеры мостового мыта за перевоз через р. Рудомину на пути из Лиды в Вильно, 1597 г.).

Талер с самого начала своего широкого обращения в Белоруссии выступал как многозначное понятие. В зависимости от качества и веса он именовался по-разному: «Талеры твардые (твердые.—В. Р.) з границ паньства наших вывозят, и на их место талеры злотовые и левко-мы ввозят» (декабрь 1645) «Твердыми» называли полноценные по пробе и весу талерные номиналы, левковыми (как уже отмечалось)—северонидерландские лёвен-даальдеры невысокой пробы.

Дукат, определявшийся ранее словом «золотой» в сочетании с несколькими эпитетами (см. выше), оставил »<| собой лишь один из них — «червоный». Типичной в л ом отношении иллюстрацией является запись тяжбы, ра(биравшейся могилевс\'ким городским судом в 1643 г. Суть ее сводилась к следующему: наследники умершего бурмистра Тимофея Козла потребовали с должников «не-божчика» возвращения занятых ими когда-то денег. Некий пан Комар, «умоцованый» (уполномоченный.— В. Р.) противной стороной, «поведил», что ее представи-|сли «неповинни платити тых ста и шестидесяти черво-ных злотых».

Для наименования сумм в звонкой монете из прежних определений используются два — «готовые» и «рукодан-ные», причем второе иногда выступает в несколько измененном звучании: «Взяли есьмо готовую рукодайную суму пенезей двадцать тысечей золотых польских» (Продажная запись Яна Кишки, воеводы Полоцкого на имение Долгиново под Ошмянами, 1635 г.)

Падение реальной стоимости гроша усиливалось с каждым годом. Если в 1586 г. дукат оценивался в 56 грошей, в 1598 г. — в 58, в 1616 г.— в 75, то в 1620 г.— в 120, в 1622 г.—в 140, в 1628 г.—в 160, в 1631 г.— в 165, в 1639 г.— в 178, то в 1640 г. уже в 180 грошей. Только после этого наступил непродолжительный период о|носительной стабилизации гроша.

\' Центральный государственный исторический архив БССР, ф 1828, он I, ед хр 12, л 833 об.

Как свидетельствуют приведенные данные, неблагополучие в польско-литовских финансах особенно остро начинает ощущаться с 1620-х гг. Именно с этого времени утечка полноценной монеты на запад приобрела систематический характер. Одновременно активизировались поступления низкопробной иноземной чеканки.

Правительство Речи Посполитой достаточно быстро поняло опасность вздорожания полноценных монет и явочного импорта монет низкопробных. Уже сейм 1598 г. констатировал, что «много вреда приносится применением цен на червоные злотые и талеры некоторыми людьми, особенно купцами», и требовал, чтобы полновесные дукаты и талеры не принимались выше установленного государством курса. Что же касается неполноценных монет, то, по решению сеймовой конституции, «червоные злотые, также и талеры истершиеся, и монеты дробнейшие чужеземские, которых много до паньств наших, вносится, не мают быть браны».

Правительство так и не смогло добиться осуществления этого постановления. Это бесспорно доказывается тем, что его в той или иной мере продублировали конституции последующих, вплоть до конца 1640-х гг., сеймов: к концу 50-х гг. XVII в. государственные финансы Речи Посполитой балансировали на грани катастрофы.

Источник: книга \"О чем рассказывают монеты\"

Автор: В.Н.Рябцевич


На сайте есть: